Неточные совпадения
— Пойдемте, маменька, — сказала Авдотья Романовна, — он верно так
сделает, как обещает. Он воскресил уже брата, а если правда, что
доктор согласится здесь ночевать, так чего же лучше?
— И всё дело испортите! — тоже прошептал, из себя выходя, Разумихин, — выйдемте хоть на лестницу. Настасья, свети! Клянусь вам, — продолжал он полушепотом, уж на лестнице, — что давеча нас, меня и
доктора, чуть не прибил! Понимаете вы это! Самого
доктора! И тот уступил, чтобы не раздражать, и ушел, а я внизу остался стеречь, а он тут оделся и улизнул. И теперь улизнет, коли раздражать будете, ночью-то, да что-нибудь и
сделает над собой…
— Плохо,
доктор. Я сам подумывал посоветоваться с вами. Не знаю, что мне
делать. Желудок почти не варит, под ложечкой тяжесть, изжога замучила, дыханье тяжело… — говорил Обломов с жалкой миной.
«Ведь это вредно, — сказал он про себя. — Что
делать? Если с
доктором посоветоваться, он, пожалуй, в Абиссинию пошлет!»
В столовой он позвонил и велел вошедшему слуге послать опять за
доктором. Ему досадно было на жену за то, что она не заботилась об этом прелестном ребенке, и в этом расположении досады на нее не хотелось итти к ней, не хотелось тоже и видеть княгиню Бетси; но жена могла удивиться, отчего он, по обыкновению, не зашел к ней, и потому он,
сделав усилие над собой, пошел в спальню. Подходя по мягкому ковру к дверям, он невольно услыхал разговор, которого не хотел слышать.
С рукой мертвеца в своей руке он сидел полчаса, час, еще час. Он теперь уже вовсе не думал о смерти. Он думал о том, что
делает Кити, кто живет в соседнем нумере, свой ли дом у
доктора. Ему захотелось есть и спать. Он осторожно выпростал руку и ощупал ноги. Ноги были холодны, но больной дышал. Левин опять на цыпочках хотел выйти, но больной опять зашевелился и сказал...
― Ты неправа и неправа, мой друг, ― сказал Вронский, стараясь успокоить ее. ― Но всё равно, не будем о нем говорить. Расскажи мне, что ты
делала? Что с тобой? Что такое эта болезнь и что сказал
доктор?
Алексей Александрович прошел в ее кабинет. У ее стола боком к спинке на низком стуле сидел Вронский и, закрыв лицо руками, плакал. Он вскочил на голос
доктора, отнял руки от лица и увидал Алексея Александровича. Увидав мужа, он так смутился, что опять сел, втягивая голову в плечи, как бы желая исчезнуть куда-нибудь; но он
сделал усилие над собой, поднялся и сказал...
Содержание было то самое, как он ожидал, но форма была неожиданная и особенно неприятная ему. «Ани очень больна,
доктор говорит, что может быть воспаление. Я одна теряю голову. Княжна Варвара не помощница, а помеха. Я ждала тебя третьего дня, вчера и теперь посылаю узнать, где ты и что ты? Я сама хотела ехать, но раздумала, зная, что это будет тебе неприятно. Дай ответ какой-нибудь, чтоб я знала, что
делать».
— Я
сделаю это для России, графиня, — отвечал
доктор.
— Ты ее увидишь, Евгений; но сперва надобно побеседовать с господином
доктором. Я им расскажу всю историю болезни, так как Сидор Сидорыч уехал (так звали уездного врача), и мы
сделаем маленькую консультацию.
— Я — тоже спал, да! Я был здоровый человек и хорошо спал. Теперь вы
сделали, что я буду плохо спать. Я требую
доктора.
Клим думал, что, если эта женщина выздоровеет, она
сделает что-нибудь страшное, но
доктор Сомов успокоил его. Он спросил
доктора...
Клим устал от
доктора и от любопытства, которое мучило его весь день. Хотелось знать: как встретились Лидия и Макаров, что они
делают, о чем говорят? Он тотчас же решил идти туда, к Лидии, но, проходя мимо своей дачи, услышал голос Лютова...
Она жила в полусне обеспеченности, предусматривающей всякое желание заурядной души, поэтому ей не оставалось ничего
делать, как советоваться с портнихами,
доктором и дворецким.
— Что
делать! Я не Бог, — небрежным, хотя и привычно внушительным голосом ответил
доктор.
Доктор же остался в доме Федора Павловича, имея в предмете
сделать наутро вскрытие трупа убитого, но, главное, заинтересовался именно состоянием больного слуги Смердякова: «Такие ожесточенные и такие длинные припадки падучей, повторяющиеся беспрерывно в течение двух суток, редко встретишь, и это принадлежит науке», — проговорил он в возбуждении отъезжавшим своим партнерам, и те его поздравили, смеясь, с находкой.
Доктор, выслушав и осмотрев его, заключил, что у него вроде даже как бы расстройства в мозгу, и нисколько не удивился некоторому признанию, которое тот с отвращением, однако,
сделал ему. «Галлюцинации в вашем состоянии очень возможны, — решил
доктор, — хотя надо бы их и проверить… вообще же необходимо начать лечение серьезно, не теряя ни минуты, не то будет плохо».
— Продолжает лежать в бреду, она не очнулась; ее тетки здесь и только ахают и надо мной гордятся, а Герценштубе приехал и так испугался, что я не знала, что с ним и
делать и чем его спасти, хотела даже послать за
доктором.
Молодой
доктор, весь пропитанный карболовой кислотой, вышел к Нехлюдову в коридор и строго спросил его, что ему нужно.
Доктор этот
делал всякие послабления арестантам и потому постоянно входил в неприятные столкновения с начальством тюрьмы и даже с старшим
доктором. Опасаясь того, чтобы Нехлюдов не потребовал от него чего-нибудь незаконного, и, кроме того, желая показать, что он ни для каких лиц не
делает исключений, он притворился сердитым.
Он пришел в столовую. Тетушки нарядные,
доктор и соседка стояли у закуски. Всё было так обыкновенно, но в душе Нехлюдова была буря. Он не понимал ничего из того, что ему говорили, отвечал невпопад и думал только о Катюше, вспоминая ощущение этого последнего поцелуя, когда он догнал ее в коридоре. Он ни о чем другом не мог думать. Когда она входила в комнату, он, не глядя на нее, чувствовал всем существом своим ее присутствие и должен был
делать усилие над собой, чтобы не смотреть на нее.
Она легла в постель, почти машинально, как будто не понимая, что
делает. Василиса раздела ее, обложила теплыми салфетками, вытерла ей руки и ноги спиртом и, наконец, заставила проглотить рюмку теплого вина.
Доктор велел ее не беспокоить, оставить спать и потом дать лекарство, которое прописал.
А его резали ножом, голова у него горела. Он вскочил и ходил с своей картиной в голове по комнате, бросаясь почти в исступлении во все углы, не помня себя, не зная, что он
делает. Он вышел к хозяйке, спросил, ходил ли
доктор, которому он поручил ее.
Всякую субботу приезжали к нему
доктор и полицмейстер, они свидетельствовали его и
делали донесение, то есть выдавали за своей подписью пятьдесят два фальшивых свидетельства по высочайшему повелению, — умно и нравственно.
Через месяц дело еще не было окончено; к нам ездил старик
доктор Пальмье, который всякую неделю имел удовольствие
делать в префектуре инспекторский смотр интересному классу парижанок.
Ко всему остальному, он уверил себя, что он опасно болен, и беспрестанно лечился; сверх домового лекаря, к нему ездили два или три
доктора, и он
делал, по крайней мере, три консилиума в год.
Раз ночью слышу, чья-то рука коснулась меня, открываю глаза. Прасковья Андреевна стоит передо мной в ночном чепце и кофте, со свечой в руках, она велит послать за
доктором и за «бабушкой». Я обмер, точно будто эта новость была для меня совсем неожиданна. Так бы, кажется, выпил опиума, повернулся бы на другой бок и проспал бы опасность… но
делать было нечего, я оделся дрожащими руками и бросился будить Матвея.
Весной 47-го года Кембриджский университет
сделал меня
доктором теологии honoris causa.
Весной 1947 года Кембриджский университет
сделал меня
доктором теологии honoris causa.
Кроме Мими, в комнате бабушки находились еще горничная Гаша, которая, как заметно было по ее гневному, раскрасневшемуся лицу, была сильно расстроена, и
доктор Блюменталь, маленький рябоватый человечек, который тщетно старался успокоить Гашу,
делая ей глазами и головой таинственные миротворные знаки.
Однажды у него заболела жена. Он позвал
доктора и спросил, чем ее лечить.
Доктор велел
сделать ей суп из лягушек. Гальвани велел наловить съедобных лягушек. Ему наловили, убили их и положили к нему на стол.
Надежда Васильевна с ужасом слушала этот сумасшедший бред и сама начинала чувствовать, что недалека от сумасшествия. Галлюцинации мужа передавались ей: это был первый шаг к сумасшествию. Она не знала, что ей
делать и как отнестись к этим галлюцинациям мужа, которые стали повторяться. Когда она рассказала все
доктору, он внимательно ее выслушал и задумчиво проговорил...
Доктор все для меня
сделает, стоит только мне сказать слово, но здесь и
доктор бессилен.
— Хорошо, пусть будет по-вашему,
доктор… Я не буду
делать особенных приглашений вашему философу, но готова держать пари, что он будет на нашем бале… Слышите — непременно! Идет пари? Я вам вышью феску, а вы мне… позвольте, вы мне подарите ту статуэтку из терракоты, помните, — ребенка, который снимает с ноги чулок и падает. Согласны?
— Ах, да, конечно! Разве ее можно не любить? Я хотел совсем другое сказать: надеетесь ли вы… обдумали ли вы основательно, что
сделаете ее счастливой и сами будете счастливы с ней. Конечно, всякий брак — лотерея, но иногда полезно воздержаться от риска… Я верю вам, то есть хочу верить, и простите отцу… не могу! Это выше моих сил… Вы говорили с
доктором? Да, да. Он одобряет выбор Зоси, потому что любит вас. Я тоже люблю
доктора…
— Скажите, пожалуйста, за что ненавидит меня эта дама? — спрашивала Зося
доктора Сараева, указывая на Хину. — Она просто как-то шипит, когда увидит меня… У нее делается такое страшное лицо, что я не шутя начинаю бояться ее. А между тем я решительно ничего ей не
сделала.
— Вон мельница Привалова, — указал
доктор на широкий пруд и строившуюся мельницу. — Если хотите, можем
сделать визит Сергею Александрычу?
— Послушайте,
доктор, ведь я не умру?.. — шептала Зося, не открывая глаз. — Впрочем, все
доктора говорят это своим пациентам…
Доктор, я была дурная девушка до сих пор… Я ничего не
делала для других… Не дайте мне умереть, и я переменюсь к лучшему. Ах, как мне хочется жить…
доктор,
доктор!.. Я раньше так легко смотрела на жизнь и людей… Но жизнь так коротка, — как жизнь поденки.
По совету своего
доктора он каждый день
делал моцион от своего дома до приваловского и обратно; на прииски он больше не ездил, а его заменил Веревкин.
— Нет, мы все-таки интересуемся вашей мельницей, — отвечал
доктор. — И даже собирались
сделать вам визит… Вот только нас задерживает наш больной.
— Благодаря нашему воспитанию,
доктор, у Зоси железные проволоки вместо нервов, — не без самодовольства говорил Ляховский. — Она скорее походит на жокея, чем на светскую барышню… Для нее же лучше. Женщина такой же человек, как и мужчина, а тепличное воспитание
делало из женщин нервных кукол. Не правда ли,
доктор?
Выйдя от князя,
доктор сообщил Лебедеву, что если всё таких брать в опеку, так кого же бы приходилось
делать опекунами?
Он уселся с удивлением, и я тотчас же изложил ему всю историю
доктора и объяснил, что сам он, имея чрезвычайное влияние на дядю, может быть, мог бы что-нибудь
сделать.
— Нет, покамест одно только рассуждение, следующее: вот мне остается теперь месяца два-три жить, может, четыре; но, например, когда будет оставаться всего только два месяца, и если б я страшно захотел
сделать одно доброе дело, которое бы потребовало работы, беготни и хлопот, вот вроде дела нашего
доктора, то в таком случае я ведь должен бы был отказаться от этого дела за недостатком остающегося мне времени и приискивать другое «доброе дело», помельче, и которое в моих средствах (если уж так будет разбирать меня на добрые дела).
По-видимому, ни князь, ни
доктор, у которого он жил в Швейцарии, не захотели ждать официальных уведомлений или
делать справки, а князь, с письмом Салазкина в кармане, решился отправиться сам…
— Никто, никто над тобой здесь не смеется, успокойся! — почти мучилась Лизавета Прокофьевна. — Завтра
доктор новый приедет; тот ошибся; да садись, на ногах не стоишь! Бредишь… Ах, что теперь с ним
делать! — хлопотала она, усаживая его в кресла. Слезинка блеснула на ее щеке.
Прасковья Ивановна шушукалась с невестой и несколько раз без всякой побудительной причины стремительно начинала ее целовать. Агния еще больше конфузилась, и это
делало ее почти миловидной.
Доктор, чтобы выдержать свою жениховскую роль до конца, подошел к ней и заговорил о каких-то пустяках. Но тут его поразили дрожавшие руки несчастной девушки. «Нет, уж это слишком», — решил
доктор и торопливо начал прощаться.
Доктор продолжал сидеть в столовой, пил мадеру рюмку за рюмкой и совсем забыл, что ему здесь больше нечего
делать и что пора уходить домой. Его удивляло, что столовая делалась то меньше, то больше, что буфет
делал напрасные попытки твердо стоять на месте, что потолок то уходил кверху, то спускался к самой его голове. Он очнулся, только когда к нему на плечо легла чья-то тяжелая рука и сердитый женский голос проговорил...
— А вы сами что
делаете,
доктор?